Школа востоковедения

Публикации

• Книга

  Сизова А. А.

  Сибирь в фокусе исторических и востоковедных исследований : сборник научных статей, посвященный 70-летию со дня рождения известного ученого, педагога, просветителя и общественного деятеля, доктора исторических наук, профессора Александра Владимировича Старцева (1956–2019)

  В сборник включены научные статьи, посвященные различным аспектам социально-экономической и культурной истории Сибири в контексте внутренней и внешней политики России. Сборник посвящен 70-летию со дня рождения известного ученого, педагога, просветителя и общественного деятеля, доктора исторических наук, профессора Александра Владимировича Старцева (1956–2019).
  Сборник предназначен для специалистов в области отечественного исторического сибиреведения, а также всех, кто интересуется историей Сибири и сопредельных территорий.

  
  

  Барнаул: Алтайский государственный педагогический университет, 2026.

• Статья

  Харина О. А., Стрельникова И. А., Шаталин К.

  Научно-технологический потенциал стран Африки и Ближнего Востока в рамках БРИКС: возможности и интересы России

  В работе рассматривается научно-технологический потенциал стран Африки и Ближнего Востока, вошедших в состав БРИКС в результате расширения объединения в 2024 г., а также анализируются возможности и интересы России в сотрудничестве с новыми членами БРИКС в рамках формата БРИКС+. Особое внимание уделяется дифференциации уровней научно-технологического развития стран региона, включая государства Залива, страны Северо-Восточной Африки и Южной Африки, а также их национальным стратегиям цифровой трансформации, искусственного интеллекта и кибербезопасности. Показано, что страны Ближнего Востока (ОАЭ, Иран, приглашенная в БРИКС Саудовская Аравия) обладают значительным финансовым, институциональным и кадровым потенциалом для развития высокотехнологичных отраслей, тогда как ряд африканских государств (Египет, Эфиопия) находится на этапе формирования цифровой инфраструктуры и инновационной экосистемы. Обосновывается, что для России сотрудничество с новыми постоянными членами БРИКС и приглашенными в него странами имеет стратегическое значение в контексте обеспечения технологического суверенитета, диверсификации международных научных связей и поиска альтернативных рынков сбыта отечественных технологий в условиях санкционных ограничений. Также выделены ключевые направления российско-африканского и российско-ближневосточного научно-технологического сотрудничества, включая информационную безопасность, облачные технологии с открытым кодом, искусственный интеллект, цифровизацию государственного управления и подготовку кадров. Особое внимание уделяется существующим ограничениям сотрудничества, таким как финансовые барьеры, различия в нормативно-правовой базе и инфраструктурные ограничения, а также возможным механизмам их преодоления в рамках БРИКС+. Делается вывод о том, что расширение БРИКС создает предпосылки для формирования многополярной системы научно-технологического развития, в которой Россия может занять устойчивую позицию как поставщик технологий, экспертизы и образовательных решений для стран Глобального Юга.

  Ученые записки Института Африки РАН. 2026. Т. 12. № 2. С. 94-109.

• Глава в книге

  Гришина Д. Е.

  Корейские письменные свидетельства о Российской империи конца XIX века: в фокусе делегаций 1896 и 1897 годов

  Конец девятнадцатого – начало двадцатого века ознаменовало рост интереса российской общественности к странам Северо-восточной Азии, в-частности, к государству Чосон (с 1897 года – Корейская империя) – Корее. Именно в этот период появляются множественные свидетельства российских дипломатов и путешественников о стране Утренней свежести, описывающие разные аспекты жизни и быта её жителей, и во многом сформировавшие образ Кореи для русских обывателей. Среди наиболее знаковых публикаций того периода можно, безусловно, выделить «Фрегат “Паллада”» И.А. Гончарова, впервые опубликованный в 1858 году. Во втором томе этого монументального тревелога описан эпизод, когда, следуя в Японию в 1854 году, эскадра Е.В. Путятина проходила мимо Корейского полуострова, и некоторые участники экспедиции высадились на его побережье; 1870 г. был опубликован путевой очерк Н.М. Пржевальского «Путешествие в Уссурийском крае, 1867–1869 г.», в котором автор описал посещение северо-востока Кореи, граничащего с Российским Дальним Востоком;[1] и многие другие знаковые публикации того времени.

  Установление дипломатических отношений между двумя странами в 1884 году значительно расширило контекст публикаций о Корее. В этот период выходят в свет, например, «Дневник Павла Михайловича Делоткевича на пути пешком из Сеула в Посьет через Северную Корею (с 6 декабря 1885 г. по 29 февраля 1886 г.)» (1889г.), «По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову» Н.Г. Гарина-Михайловского (1898г.). Ограниченному кругу читателей – в основном из числа чиновников, – становятся доступны и экспертные свидетельства о Чосон, составленные российскими военными и дипломатами. Среди таких публикаций можно выделить «Краткое описание пути, пройденного по Корее в 1889 году подполковником Генерального штаба Вёбелем», а также «Записки о Корее до 1898-го года и после», составленные в апреле 1903 года бывшим поверенным в делах Российской империи в Сеуле, Карлом Ивановичем Вебером.[2] Широкий спектр публикаций – от тревелогов, до официальных отчётов различных гражданских и военных чиновников, – способствовал тому, что к концу девятнадцатого века как российский обыватель, так и чиновник мог получить информацию и сформировать, пусть и зачастую поверхностное, но представление не только географии и климате Корейского полуострова, но и о хозяйственной деятельности его жителей, их культуре, религии, мифологических представлениях, фольклоре и быте.

  При этом, за аналогичный период времени жители Корейского полуострова, как обыватели, так и официальные лица, так и не сформировали представление о своём северном соседе, Российской империи, или укладе жизни и быте её граждан. В качестве наиболее вероятной причины такого положения дел можно обозначить особенности традиционной политической культуры Чосон, которые, даже на фоне открытия страны для дипломатии и торговли со странами Запада, ограничивали поступление информации о государствах за пределами Северо-восточной Азии, то есть вне региона традиционной синоцентричной дипломатической и культурной коммуникации, на Корейский полуостров.

  Первый договор западного типа Чосон заключил со своим традиционным региональным партнёром (и врагом) – Японией в 1876 году. Именно этот пакт ознаменовал так называемое «открытие» Корейского полуострова для западных стран: уже в 1882 году был заключён договор с Соединёнными Штатами Америки, после чего началось обсуждение аналогичных пактов с Великобританией и Германией. Договор с Российской империей был подписан в 1884 году. Все эти соглашения подразумевали обоюдную возможность создания постоянных дипломатических представительств. Однако несмотря на то, что Япония, США, Великобритания, Германия, Россия и другие державы, с которыми Чосон установил отношения в 1880х годах, незамедлительно воспользовались этим правом, вплоть до 1887 года, Корейское правительство не видело необходимости в создании своего постоянного дипломатического представительства, что естественным образом ограничивало возможность для присутствия корейских граждан и официальных лиц на территории трактатных держав.[3]

  Основным источником информации о странах запада еще с конца 1870х годов выступала Япония,[4] которая, претерпев модернизацию,[5] воспринималась корейскими сановниками больше как западная страна.[6] При этом, даже несмотря на территориальную близость северных границ Корейского полуострова и Российского Дальнего Востока,[7] отсутствие обстоятельных письменных свидетельств о быте и жизни населения этого региона России красноречиво свидетельствует о недостаточном интересе граждан и отсутствии соответствующего запроса со стороны политических элит Кореи.[8]

  Обозначенная ситуация резко изменилась в 1896 году, когда в попытке сбежать из-под контроля японских дипломатов и про-японски настроенных корейских сановников, правитель Чосон Кочжон вместе с наследным принцем бежали из дворца и нашли укрытие в Российской дипломатической миссии в Сеуле. Пребывание корейского монарха в российском посольстве продлилось более года (с 11 февраля 1896 года по 20 февраля 1897 года). За это время российская дипломатия значительно расширила своё влияние на Корейском полуострове, укрепив торговые и экономические связи между двумя государствами.[9] Финальным аккордом этого процесса можно считать приглашение корейских делегатов на церемонию коронации российского императора Николая II 26 мая 1896 года, которое не только манифестировало дипломатическое сближение российского и корейского правительств,[10] но и породило интерес, в-первую очередь, корейских сановников к технологическим и цивилизационным аспектам быта в России. Результатом этого интереса стали первые письменные свидетельства о Российской империи, составленные участниками дипломатической миссии в Москву и Санкт-Петербург весной-осенью 1896 года.

   

  [1] Клюйкова Е.А. «Путешествия в Корею в русской литературе Второй Половины XIX в.» // Studia Litterarum. 2019. Том 4, № 4, с. 128.

  [2] Примечательно, что полное содержание этого документа стало доступно массовому читателю лишь в 2001 году. См.: К. И. Вебер. Записка о Корее до 1898-го года и после. URL: https://koryo-saram.site/k-i-veber-zapiska-o-koree-do-1898-go-goda-i-posle/ (дата обращения: 21.08.2025)

  [3] Подробности см.: Гришина Д. Е. На передовой: создание и деятельность корейской дипломатической миссии в Токио, 1887—1894 гг. // Корееведение. 2023. № 4. С. 19–28.

  [4] 1876г. – делегация Ким Гису; 1880г. – делегация Ким Хончжипа; 1881г. – Официальная исследовательская делегация корейского правительства.

  [5] Речь о Реставрации Мейдзи и сопровождающих её реформах, направленных на реформацию и вестернизацию японского общества и политических систем.

  [6] В мае 1873г. стене Вэгвана – японской торговой фактории в корейском портовом городе Пусан появилась надпись: «[Японцы] не стыдятся перенимать правила поведения у иностранцев и менять свой внешний вид, а также свои обычаи. Мы не должны больше считать их «японцами» и не должны допускать их на нашу территорию. Мы не должны позволять [японцам] заходить на нашу территорию на пароходе, что также является нарушением установленных правил — Мы установили правила и положения с Цусимой, касающиеся торговли, и обе [Корея и Япония] должны запретить незаконную торговлю. Судя по тому, как ведут себя японцы в последнее время, мы можем назвать [Японию] беззаконной страной.» Подобности см.: Duus P. The Abacus and the Sword: The Japanese Penetration of Korea, 1895-1910. University of California Press, 1998. P. 39-40.

  [7] Айгунский договор от 16 (28) мая 1858 года, Тяньцзиньский трактат от 1 (13) июня 1858 года и Пекинский трактат от 2 (14) ноября 1860 года.

  [8] Причём, первое можно пояснить значительной миграцией жителей северных провинций Чосон на российскую территорию, которая активизировалась с 1860х и являлась большой проблемой для корейского правительства, прилагавшего значительные усилия для её пресечения. Вторую причину можно пояснить традиционными отношениями между Кореей и Китаем, в рамках которых последний вплоть до 1895 года и своего поражения в Сино-японской войне (1894-1895) стремился препятствовать русско-корейскому сближению и любым контактам между двумя странами.

  [9] Именно в этот период корейское правительство дарует российским гражданам права на разработку горных и растительных богатств северной части Кореи и концессию на строительство железной дороги. Кроме этого, между двумя правительствами, наконец, достигнута договорённость о военных инструкторах, которые должны быть командированы российским правительством в Чосон для обучения корейской армии.

  [10] В рамках этой поездки, корейским представителям предстояло провести переговоры с российскими чиновниками, целью которых являлось бы получение, по сути, стратегических гарантий дипломатической, военной и экономической защиты Чосон Российской империей.

  В кн.: Источниковедение и историография Кореи: современные исследования. М.: ФГБУ "Издательство "Наука", 2026. Гл. 5. С. 148-179.

• Препринт

  Ustyuzhanin V., Zinkina J. V., Korotayev A.

  Extended Family Structures Exert a Causal Influence on Fertility

  Research of the impact of kin alloparenting on reproduction mainly focuses on mother’s parents and parents-in-law. The impact on fertility of extended families and the alloparental help with childcare they can provide has received much less attention. Moreover, there is an important lacuna in the existing studies of this problem, as it is mostly approached through correlational studies, while the presence of a causal link remains unclear. Using an instrumental variables approach, we demonstrate that prevalence of extended family structures exert a causal influence on fertility. A one standard-deviation increase in prevalence of extended families is associated with approximately 1.07 additional children per woman. These results highlight that family structure is not only statistically significant but also demographically consequential in shaping fertility outcomes.

  SocArXiv. Soc. SocArXiv, 2025